Деньги, кокс и сучки.

Примечание от автора.

Дорогой читатель, с момента своего появления и до 1904 года в состав Кока-Колы входил кокаин. Примерно в то же время в английском языке появилось слово coke, которое является как и сокращённым названием напитка, так и сленговым словом для кокаина. В русском языке эквивалентами ему были бы слова «кола» — для напитка, и «кокс» или «кокос» — для наркотика, но в английском, ввиду вышеупомянутых исторических событий и существующих в обществе того времени устойчивых ассоциаций между веществом и напитком, это одно и то же слово. В английском языке существует много других сленговых слов для обозначения кокаина, но именно coke — самое употребляемое, и со временем оно утратило свою сленговость, став именем нарицательным. Это рассказ написан на английском, и в его переводе я использую слово «кола» — для напитка, и «кокс» или «кока» — для наркотика, но в английском, как я уже говорил, это одно слово. Пожалуйста, учитывайте это, чтобы понять игру слов, которая важна в этом произведении. Приятного чтения.

Состав: просто банка диетической колы.

День выдался необычно солнечным как на сезон дождей. Я стоял во дворе, щурясь на раскаленное до бела небо Хошимина. «Чёрт, как же душно, как же жарко, ну просто пекло», — подумал я, чувствуя, как одно из яиц прилипло к ноге. Я раструсил конечностями, отряхнулся, сел на скутер и покатил на встречу с Брайаном. Не спеша, я ехал по спрятавшимся в тени переулками шумных жилых кварталов, и прохладный лёгкий ветерок приятно обдувал мой вспотевшую мошонку. Резкий запах мусора и морепродуктов время от времени щекотал ноздри, а в уши раз за разом вздрагивали от хора мотоциклетных сигналов, криков уличных торговцев и пронзительные голосов вьетнамских женщин.

До встречи с Брайаном оставалось около трех часов. Мы договорились выпить по несколько пинт и вспомнить старые добрые времена в одном из многочисленных баров на Буи Вьене. Но, поскольку я уже был три дня как без работный, то решил, что могу позволить себе начать пить уже после обеда. Мой план был прост: наесться острой индийской еды, чтобы легче переносить жару, а потом ждать Брайана, поцеживая лёгкое рисовое пивко наподобие Bia Hoi. В окрестностях Буи Вьена было четыре индийских ресторана, из них моим любимым был Namaste. Если бы это заведение не находилось именно там , я бы никогда не согласился встречаться с Брайаном где-то поблизости этого района.

Буй Вьен — это относительно небольшая улица в самом сердце Хошимина. Каждый вечер по ней прогуливались толпы туристов и местных, и из-за этого туда стекалась всякая шваль и сброд. Район был заполнен сувенирными лавками, ресторанами, барами и ночными клубами — некоторые из них быстро банкротились и закрывались, и так же быстро на их месте открывались новые. Это была типичная туристическая улица, и с наступлением ночи она становилась невыносимо шумной, переполненной людьми и немного опасной.Однажды местная проститутка украла у меня кошелёк, а мой приятель, выкурив косяк, который ему любезно предложили какие-то местные бандиты, очнулся в парке неподалёку — в одних трусах. Чёрт побери, они даже шлёпанцы с него сняли. Обычно я обходил эту улицу стороной, и если бы не моя любовь к индийской кухне, я бы настоял на том, чтобы встретиться со старым другом в другом месте.

В последний раз я видел его две недели назад. Он только что приехал во Вьетнам и, к моему удивлению, искал работу. Мы в основном говорили о его трудоустройстве, но он вскользь упомянул, что его успешный бизнес и брак остались в прошлом. Его жена, Джессика, изменила ему, и после развода он уехал залечивать душевные раны в Таиланд . Долгое время он не выходил ни с кем на связь и пришёл в себя лишь после того, как потратил последний доллар на проституток и выпивку. В тот вечер, снова хорошенько нажравшись, он открыл Facebook, чтобы посмотреть фотографии бывшей, но вместо этого наткнулся на мой пост. Я писал о том, что уже больше года преподаю английский во Вьетнаме, как люблю эту страну, как мне нравится мой стиль жизни и прочую херню, которую экспаты пишут, чтобы другие думали, что их жизнь — не полная жопа. Во время нашего короткого разговора я убедил Брайана, что он сможет быстро найти работу учителем, и через несколько дней мы встретились уже в Хошимине.

В тот день мы сидели в кафе в районе Фу Ньон. В кратце я выдал ему минимальный набор знаний, необходимых для преподавания английского во Вьетнаме. Я порекомендовал несколько учебных материалов и дал контакты рекрутеров, которые могли бы помочь найти работу. Через неделю, несмотря на отсутствие опыта, Брайан уже работал учителем английского. Мы договорились встретиться, отпраздновать его новую работу и вспомнить времена, когда мы дружили, ходили вместе в спортзал и наши безумные выходные в Вегасе. Я с нетерпением ждал встречи, чтобы повеселиться с Брайаном, но не мог избавиться от лёгкого чувства грусти. По иронии судьбы теперь безработным был я.

— Вот же ублюдок, это ж надо было потерять работу из-за этого мелкого хуесоса, — прошипел я сквозь стиснутые зубы, не сдержавшись.

— Ëбаный Хуии, — прошипел я ещё раз, вспоминая имя пацана , из-за которого меня уволили.У Бога все таки есть чувство юмора — всего неделю назад я рассказывал Брайану, как справляться с классом из 40 вьетнамских детей, а уже через три дня не выдержал, дал подзатыльника непослушному ученику, который пытался меня разыграть, и в итоге потерял работу.

Когда я добрался до Буи Вьена, то оказалось , что мой любимый индийский ресторан закрылся, а на его месте открылось новое заведение. «Тики-бар Сезон Дождей», — гласила вывеска у входа. «Как быстро здесь всё меняется », — подумал я. Ещё месяц назад я заказывал оттуда еду с доставкой, а теперь…

От экстерьера «Namaste» не осталось и следа. Вместо красного шатра над террасой теперь нависала крыша из высушенных пальмовых листьев, вместо железных столбов конструкцию поддерживали две деревянные тотемные статуи, похожие на те, что стоят на острове Пасхи. Чёрные с золотым столы заменили деревянными покрытыми лаком, а и их количество сократилось вдвое. Освободившееся место заняли гамаки, каждый с деревянной подставкой для напитков рядом. Терраса пустовала, там не было никого кроме одного странного на вид парня, который качался в гамаке. Рядом с ним стояла бутылка розового вина и пепельница, доверху забитая бычками. Большая часть сигарет были скурены всего на половину и все еще дымились , но тем не менее когда наши взгляды встретились, он зажёг ещё одну.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся он, когда я прошел мимо. На мгновение я застыл у входа, потом повернулся назад. Хотя я стоял позади него, и больше никого рядом не было, он продолжал говорить.

— Ты видел Нго? — спросил он у пустоты, а затем снова засмеялся. Было ясно, что он говорил не со мной. Наверное, он сумасшедший или под чем-то… а может, и то, и другое, — подумал я, и махнув рукой зашел во внутрь.

Оказалось, это был не типичный бар на Буи Вьене с полумраком, громкой музыкой и проститутками. Помещение было оформлено со вкусом в определённом стиле. Бирюзовые и голубовато-белые неоновые волны разбивались на стене слева. Пол был покрыт деревом, а бар, стилизованный под бунгало, украшали разные виды папоротников, орхидей и других тропических растений.

— Добро пожаловать в «Сезон Дождей». Чего желаете? — спросил бледный бармен в красной гавайской рубашке. Его акцент казался британским. Вытирая стакан вафельным полотенцем, он одел улыбку на свое вытянутое лицо и не сводил с меня глаз.

Заказывать я не спешил, усевшись на высокий стул у барной стойки я изумленно глазел по сторонам. Вне всяких сомнений владелец это заведения денег на интерьер не пожалел. Со всех сторон на меня смотрели злобные лица деревянных тотемных масок и постеры с полуголыми островитянками в стиле pin-up. На полках, среди бутылок всех брендов и цветов, лежали свежие кокосы и ананасы. Единственное, что осталось от “Намасте”, — был велосипедный обод. Раньше на стене позади бармена висел огромный индийский флаг, а алюминиевый обод посредине символизировал изображенное на флаге колесо самсары. Флага не стало , но обод по какой-то причине никто убирать не стал, и теперь, окружённый бутылками рома и виски и украшенный светодиодными лампами, оно всё так же висел на том же месте.

— Пиво. Самое лучшее, что у вас есть, — сказал я.

— Хотя мы специализируемся на коктейлях, не волнуйся, дружище, сейчас все будет, — ответил бармен. — Крафтовое, Heart of Darkness, — добавил он и положил свои заваленные татуировками руки на кран.

Глядя, как мой бокал наполняется мутным пивом, я на мгновение действительно почувствовал себя на пляже где-то в тики-баре на далёком Тихоокеанском острове . Единственное, что выбивалось из этой атмосферы, — музыка. В таком месте логично было бы услышать бренчание укулеле или улюлюканья туземцев под ритмы там-тамов, но вместо этого из колонок гремел Slayer.

“Blood turning black, the change has begun,
Filling the hatred of all doomed in hell.
Flames start to burn, twist and deform,
Eyes dripping blood, the realization of death.“

— Сто тысяч вьетнамских донгов, — сказал бармен, и когда он поставил мой бокал передо мной, я заметил, что на его предплечье, между татуировкой чёрного пуделя и полуобнажённой красотки с рогами, было набито название его любимой группы — Slayer. Очевидно, пока бар пустовал, бармен включал ту музыку, которая ему действительно нравилась. Наверное, он был большим фанатом Slayer, подумал я, и как только я пришёл к этому выводу, позади меня раздался голос старика:

— Господи, блядь, Иисусе, я кажется опять обоссал штанину, ворчал он перед тем как усесться за стойку бара.

— Чёрт возьми, Сэм, ты ли это ? — спросил я, придвигая свой стул на один ближе к нему.

Старик лишь улыбнулся, он посмотрел на меня, потом на бармена, а затем снова на меня.

— Виски со льдом, — сказал он бармену, закуривая сигарету и вновь взглянул на меня с недоверием.

По его озадаченному выражению лица я понял, что он не помнит нашу прошлую встречу и был удивлён, что я назвал его по имени. Сэм застыл в замешательстве , а его очки для зрения в широченной оправе съехали на самый кончик его крючковатого носа. Я не мог точно сказать, какого размера в них были линзы, но они увеличивали его глаза настолько, что придавали ему слегка комичный вид. Когда мы встретились в Таиланде, их на нем не было, и, если честно, я тоже узнал его не сразу.

— Я, ты и те двое австралийцев — Пит и, если не ошибаюсь, Дэйв — в “Pussy Magic” в Паттайе, — сказал я.

Сэм нахмурился в замешательстве.

— Ну а как насчёт той девушки с зелёными волосами? Ну хоть её ты помнишь? — спросил я.

И в тот же момент лицо старика выдало сообщение об ошибке : Ошибка 404. Память не найдена.

Впервые наши пути пересеклись, когда я с двумя австралийцами встретил Сэма в одном из прибрежных баров Паттайи. Вечер не предвещал ничего необычного , пока Сэм, в сопровождении молодой тайки с зелёными волосами, не появился в “Pussy Magic”. Каким-то чудом у старика оказался пакетик травки, а в то время марихуана в Таиланде была совсем не легальна. Понятное дело, мы были более чем рады, когда он, уже слегка навеселе, решил присоединиться к нашему столику. Остаток ночи он крутил косяки, пока мы угощали его выпивкой.

Мы довольно быстро поняли, что Сэм — ещё тот дедуган. Он шутил, орал и танцевал до самого рассвета. Мы круто провели время, и я был рад увидеть его снова.

— Как дела, старик? — спросил я, протягивая руку. Сэм посмотрел мне в глаза и неуверенно пожал ладонь. Только когда я напомнил ему несколько пикантных деталей нашей прошлой встречи, его лицо озарилось улыбкой. Он узнал меня и даже вспомнил моё имя.

Выглядел он лет на пятьдесят или шестьдесят, коренастый, с полностью седыми волосами. Как и в ту ночь в Паттайе, он был одет в те же джинсовые шорты и зелёную с цветочками гавайскую рубашку. Единственное, что изменилось в его облике с момента нашей последней встречи — это очки и загар. После более чем полугода в Юго-Восточной Азии его кожа приобрела ровный бронзовый оттенок. Хотя выглядел он лучше и здоровее, счастливым он не казался. Беседа не ладилась, и когда я допил своё пиво, то оставил его сидеть в одиночестве в баре Monsoon Season. Я решил придерживаться плана и пообедать чем-нибудь индийским. Чтобы не нарваться на того странного парня в гамаке, я обогнул террасу — и меня чуть не укусила собака. На парковке за углом две псины, похожие на Хатико из фильма, были привязаны к мотоциклу. Одна из них лениво вздохнула, а другая зарычала и щёлкнула зубами в мою сторону.

— Да пошла ты, — сказал я, проходя мимо, и когда я оглянулся, обе собаки были абсолютно спокойны: высунув розовые языки, они изнывали от жары , будто ничего и не произошло. Наверное, я наступил ей на хвост или что-то в этом роде, — подумал я, заходя в двери индийского ресторана Baba’s Kitchen. Место было чуть подороже, но ни на вкус ни на качество еды это никак не влияло. Тарелка так себе баттер чикен стоила 200 000 донгов, а несколько кусочков моего любимого хлеба чапати продавались по 30 000 каждый. Подкрепившись адски острым виндалу, я не придумал ничего лучше, чем вернуться в Monsoon Season и дожидаться там Брайана.

Когда я зашёл, Сэм всё ещё сидел в баре. Бугры его плечей возвышались над понуренной головой , шея вытянулась вперёд, а подбородок почти касался поверхности барной стойки. Сбоку он выглядел как стервятник, нависший над стаканом виски. Сэм был не в лучшем расположении духа: он непрерывно курил и совсем не походил на того жизнерадостного старика, которого я когда-то встретил в Паттайе.

— Как дела? — спросил я, садясь рядом с ним.

— Нормально, — ответил Сэм.

— Не сказал бы, глядя на тебя. Ну да ладно, что случилось? Рассказывай, — сказал я, жестом заказывая пиво.

— Ладно, начну первым, — сказал я, избегая ненужных мелких разговоров, пытаясь завести беседу. — У меня нет дома. У меня нет машины. У меня вообще ничего нет. Прежде чем я переехал во Вьетнам, я жил с родителями, и всё, что у меня было — это 40 тысяч долга за колледж и диплом по социологии. Единственный способ использовать этот диплом — засунуть его себе в зад перед собеседованием в McDonald’s. Здесь я зарабатываю немного меньше двух тысяч в месяц и живу гораздо лучше, но несколько дней назад меня уволили. Хотя у меня есть немного сбережений, по американским меркам я — банкрот. Однако я не впадаю в отчаяние, потому что, как сказано в Библии, это — грех. А ты? Почему ты такой грустный?

— Ты действительно хочешь это знать? У тебя есть на это время? — спросил Сэм.

— Как я уже сказал, теперь я безработный, так что времени у меня полно, — ответил я. — Выкладывай, я внимательно слушаю, — добавил я, сделав глоток пива.

— Недавно у меня был инсульт, — сказал Сэм, положив руку на шею. — Я очухался, но врачи сказали, что одна из главных артерий, ведущих к мозгу, забита, и её надо вычистить. Чтобы это сделать, её сначала придётся вырезать, потом прочистить и снова зашить. Короче говоря, это дорогая и достаточно сложная операция. Более того, она ещё и опасная. Согласно статистике, — продолжил Сэм, — 12% всех таких операций заканчиваются летальным исходом, а в моём возрасте, учитывая мой образ жизни и все мои привычки, шанс ещё выше.

— 88%! Ладно, даже если взять 80% — это не так уж плохо. Это не смертный приговор. Можно попробовать, — перебил я старика.

— Да, это не смертный приговор, ну пока не сдохнешь… Слушай, даже если я найду деньги на операцию, а это не такая уж и большая проблема, мне придётся забыть о многих вещах, которые я люблю. Больше никакого алкоголя, никаких сигарет, никакой вкусной еды, никаких развлечений.

— Что ты имеешь в виду, никаких развлечений? Есть же боулинг и гольф.

— Та нахуй этот боулинг. Я что, похож на того, кто любит боулинг? — теперь уже старик перебил меня.

— Вообще-то, смерти я не боюсь. Ну, может, мучительной смерти. Знаешь что? Я готов уйти, — сказал он, доставая пакетик с травой из нагрудного кармана. Обеими руками он раскрошил шишку в сложенную пополам купюру в 500 тысяч донгов. Вдруг он поднял одну бровь и посмотрел на меня.

— Я только за, — сказал я, предполагая, что он поделится со мной.

Сэм посмотрел на бармена, тот едва заметно кивнул. «Но если придут другие клиенты, придётся выйти», — добавил бармен. Мы оба молча смотрели, как Сэм спокойно скручивает косяк, пока из динамиков на фоне пронзительно орал Slayer:

“Sacrifice the lives of all I know, they soon shall die.

Their souls are doomed to rot in hell,

and keep the fire growing deep inside—hell awaits.”

Когда последняя нота стихла, и фронтмен Slayer закончил петь, Сэм закончил скручивать, зажёг косяк и сделал долгую и плотную затяжку.

— Меня пугает жизнь после смерти, — сказал он, хрипло выдыхая густое облако дыма.

— Ты знаешь, что происходит после смерти? — спросил я, когда он снова затянулся.

— Никто не знает, — ответил он, передавая мне косяк. Инстинктивно я оглянулся вокруг, но кроме нас и камер наблюдения никого не было, поэтому я затянулся. Оказалось, что трава была сортовая, и она сразу схватила меня за горло. Кашляя, я передал косяк бармену, а потом, приценив качество, выгнул губы дугой.

— Ты, наверное, верующий человек, — сказал бармен, возвращая косяк Сэму.

— Да, меня воспитали католиком, и оба мои родители были набожными христианами, но дело не в этом, — сказал Сэм, сделав паузу, чтобы снова затянуться. — Дело в том, что недавно я снова услышал голос, и он сказал, что моё время пришло.

— Где? По радио? — лукаво спросил бармен.

— Нет, у меня в голове, — ответил Сэм. — Как только я это услышал, то сразу закашлялся. — Не думай, что я сумасшедший или что-то в этом роде, — продолжил он. — Я не считаю себя кем-то другим. Я не одержим, у меня нет паранойи… Ну, иногда бывает, но моя паранойя вполне обоснована. Знаешь, в современном мире даже самый законопослушный, самый обычный человек, даже самый посредственный Вася найдёт с десяток причин для паранойи.

— Если у тебя паранойя, это не значит, что за тобой никто не следит. Да Большой Брат следит за всеми… Но не все слышат голоса в своей голове, — сказал я, передавая косяк.

— О, какая глубокая мысль, — сказал Сэм, расплываясь в улыбке, однако буквально через мгновение выражение его лица изменилось. Он стал серьёзным, даже немного пугающим. Приспустив очки на кончик носа , он пристально сверлил меня глазами, теперь не скрытые линзами, они уже не казались слишком большими. Он бросил на меня холодный, как арктическая ночь, взгляд , и в нём не было ничего комического, напротив, он посмотрел на меня так, как серийные убийцы смотрят с газетных фотографий.

— Даже если я слышу голоса в своей голове, это не значит, что я не могу всадить тебе отвёртку в шею, — прошептал Сэм мне на ухо. В тот же момент я почувствовал, как начала действовать травка . Во рту резко пересохло, и мне показалось, что температура тела немного поднялась. Я судорожно пытался найти логику в том что он только что сказал, но не смог. Эти слова выбили меня из привычной колеи беседы, потому что прозвучали как угроза. Если бы я не закашлялся, я бы , наверное, взвизгнул . Я был шокирован, и, кажется, теперь моё лицо отражало сообщение о «системной ошибке».

— Да успокойся, приятель, я просто шучу, — сказал Сэм, похлопав меня по плечу.

— Значит, ты не слышишь никаких голосов, так?

— Ну, слышу, но это не «голоса» — это голос. И за всю мою жизнь я слышал его лишь три раза. Два из этих разов я был под наркотой, а третий — когда у меня случился инсульт, и я впал в кому. Но все эти… назовём их «слуховые галлюцинации»… никогда не были бредом. Всё, что говорил мне голос, действительно происходило, — добавил Сэм, затушив косяк.

— Слушай, может, это из-за травы? — неуверенно спросил я. — У меня был один знакомый, он тоже слышал голоса. Даже поехал на рехаб, и врач сказал ему, что это из-за «Мэри Джейн». Нынче она куда сильнее, чем раньше.

— Это да ..хотя.. — пожав плечами продолжил старик, — если дело и в наркотиках, то, скорее всего, в грибах. Впервые я услышал голос в конце восьмидесятых, — сказал Сэм, закуривая сигарету. — Я родился в семье военного лётчика в Мэнсфилде, Огайо, — продолжал он. Бармен и я быстро переглянулись и поняли, что настал тот момент когда дед вывалит нам всю свою биографию. Но трава была оказалась забористой, так что мы не возражали — или, скорее, были слишком обкурены, чтобы возражать.

— Вряд ли вы знаете что-нибудь об Огайо, — продолжил он, — но это родина авиации. Первый самолёт был построен там братьями Райт в 1903 году. Одна из крупнейших авиабаз находится неподалёку от округа Монтгомери, а рекордное количество астронавтов NASA, включая Джона Гленна и первого человека, ступившего на Луну, Нила Армстронга, — родом из Огайо. Многие семьи в Огайо, как и сам штат, имеют давнюю историю, связанную с авиацией, и моя семья была не исключением. Мой дед погиб в небе над Францией, когда бомбил нацистов, а мой отец тоже был военным пилотом. Он летал на вертолёте Sikorsky HH-3E во время службы во Вьетнаме. В отличие от своего отца, он вернулся домой живым и невредимым, и сколько я себя помню, он хотел, чтобы я пошёл по его стопам и продолжил семейную династию.

Несмотря на все эти традиции, становится пилотом я не хотел, и ещё меньше мне хотелось служить в армии. К сожалению, я не мог дать чёткого ответа на вопрос: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» Так что мы с родителями решили, что я буду учиться на пилота пассажирского самолёта. После школы они оплатили моё обучение в Лётной академии Университета штата Огайо, и какое-то время всё шло хорошо.

Но вот как-то , на втором курсе, я случайно попал на концерт Grateful Dead, и там познакомился с очаровательной девушкой и кучкой её друзей-хиппанов. Её звали Эми, и это была любовь с первого взгляда. Я понял это ещё до того, как она дала мне кислоту. Честно говоря я никогда не был поклонником the Greatful Dead… 80-е были эпохой диско. Все вокруг шморгали кокс мечтая разбогатеть, и весь этот хиппи-движ окончательно скис, превратившись в то, что старшее поколение всегда о нем думало — сборищем бородатых торчков и патлатых лодырей. Эпоха шестидесятых закончилась, любовь уже стала «свободной», рок-н-ролл — мейнстримом, а весь этот бунт и желание изменить мир просто испарились. Но любовь слепа, и вместо того чтобы ходить на занятия, я бегал за Эми и её друзьями, которые, в свою очередь, следовали за Grateful Dead в их туре. Хотя я никогда не любил их музыку, как только понял, что я Эми тоже нравлюсь, остальное меня уже не волновало. Я был её Джоном Ленноном, а она — моей Йоко Оно. Мы даже выглядели похоже. Эми была наполовину японкой, её бабушка с дедушкой эмигрировали в США из Японии в 30-х, а я… ну… — Сэм дотронулся до своего крючковатого носа.

— Да, сходство просто поразительное, — саркастично заметил бармен.

— Я даже начал отращивать длинные волосы, — продолжал старик, не улавливая сарказма. — В хиппи фургоне вместе с Эми и её друзьями я ездил за Grateful Dead по всем городам, где они выступали. Никто из них — ни парни, ни девушки — не имел к группе никакого отношения. Они не были ни фанатами, ни группис. В большинстве случаев они даже не ходили на концерты — а просто толкали ЛСД у входа. И вскоре я понял, что в этом , собственно, и заключалась вся суть. Но, как я уже говорил, мне было наплевать. Пока приятели Эми продавали кислоту, мы с ней ночевали в дешёвых мотелях, и обдолбанные всем чем было, трахались ночи напролёт. Иногда в фургоне, иногда прямо на улице, а иногда не трахались вовсе — потому что были слишком пьяные, обкуренные, или и то и другое.

Следуя за Grateful Dead в их турне, мы добрались до Портленда, и, честно говоря, к тому моменту я уже начал терять связь с реальностью. Слава Богу, друзья Эми наконец-то распродали все свои запасы. Джейсон, лидер шайки и владелец фургона, должен был поехать за новой партией. Он оставил всех в Портленде и уехал в Сан-Франциско один.

— Слушай, Сэм, а Grateful Dead — это метал-группа? — перебил я его. — Это дэз-метал?

— Ты никогда не слышал Grateful Dead? — удивлённо спросил он.

— Это психоделический рок, блюз, госпел и Бог знает что ещё, — добавил бармен, он поставил Slayer на паузу, и пару раз щёлкнув в телефоне, включил одну из самых известных песен Grateful Dead — “Casey Jones”.

— О, под это вы триповали под кислотой? О Господи…

— Ты понимаешь, о чём я? — сказал Сэм, рассмеявшись, и продолжил: — Некоторое время мы ничего не слышали от Джейсона, и я с Эми подумали, что раз уж мы на Западном побережье, то почему бы не рвануть в Сан-Франциско или Лос-Анджелес? Через два дня мы добрались автостопом до Сан Франциско, а ещё через неделю мы уже были в Лос-Анджелесе. К тому моменту меня отчислили из колледжа за неявку на экзамены, и родители перестали слать деньги. Корабль нашей любви сел на мель вместе со мной. Но как раз тогда, когда я начал подумывать о мутных способах быстро заработать, на горизонте появился Джейсон. Почти месяц от него не было ни слуху ни духу, и вдруг вот он — без кислоты, но с ебанным мешком полным галлюциногенных грибов. Из его рассказа я понял, что сделка пошла не по плану, и ему понадобилось три недели, чтобы найти хоть что-нибудь. Вот тогда я впервые и услышал голос.

В тот злополучный вечер мы сидели у костра на пляже. Джейсон воображал себя кем-то вроде Чарльза Мэнсона, и перед тем как раздать грибы, почти час читал проповеди о любви, освобождении духа и о том, что мы все — одна семья. Казалось, он устраивал какой-то обряд. Сначала он зачитал вслух пару своих убогих стихов, потом зажег благовония, медитировал где-то с час, и только потом начал раздавать нам грибы. Мне показалось, что он дал мне вдвое, а то и втрое больше, чем остальным, но мне было всё равно. Я съел хорошую горсть грибов и просто ждал, когда накроет.

–Солнце медленно опускалось за горизонт, а грибы начинали действовать, а когда дневной свет исчез, я полностью потерял ощущение реальности. Какое-то время моё зрение было размытым — я мог различать только источники света и силуэты, что двигались среди теней . Но вскоре тьма полностью поглотила меня. Позже ребята рассказали, что я просто рухнул лицом в песок, и, убедившись, что я дышу, они оставили меня в покое. В тот момент моё я полностью растворилось. Никогда раньше со мной такого не случалось. Что бы я ни принимал, насколько сильным не был трип я всегда оставался собой. Но в тот раз… — Сэм на мгновение замолчал и опустил взгляд в пол.— Меня не стало, — продолжил он. — Я был вселенной, и вселенная была мной.

–Я не знаю, сколько времени провёл лицом в песке, но мне это показалось вечностью. По прошествию этой вечности я начал приходить в себя , возвращаясь в сознание, я отряхнулся, но галлюцинации не прекращались. Ещё долго я бродил вдоль пляжа, касаясь воды, а когда вернулся к ребятам, они играли на гитаре и пели возле потухшего костра. В это время..Джейсон трахал Эми в фургоне. Озверев, я набросился на него, но ребята сразу нас разняли. Мне казалось, что у меня было полное моральное право перегрызть ему глотку, но наши друзья думали иначе. Они держали меня за руки и ноги, будто я был сумасшедший, в то время как Эми, вся в слезах, снова и снова повторяла: “Прости, я была под кайфом, я не осознавала, я не понимала, что происходит.”

— Ладно, — закричал я, — но сейчас-то ты понимаешь, что происходит, да? — Я перестал брыкаться, и парни немного ослабили хватку. — Выбирай: я или он! — снова закричал я. И в тот самый момент Джейсон достал маленький пакетик с кокаином и нюхнул немного с ногтя. Выбор был непростой. Я — обдолбанный и без гроша на пляже за городом, или он — с фургоном, полным наркотиков, и пакетом кокса. Сучка не колебалась ни секунды и укатила со своими хипповыми дружками в неизвестном направлении.

Я остался один. Со слезами на глазах и разбитым сердцем я шёл вдоль пляжа в сторону огней города. Солнце начинало подниматься, бросая первые лучи. Звёзды одна за другой гасли, но когда я поднял голову, одна — самая яркая — всё ещё горела надо мной.

И вот тогда я впервые услышал этот голос.

— Ради чего ты живёшь? — спросил он меня.

Я оглянулся, но никого не было. Ни одной живой души. Наверное, галлюцинации. Видимо, я всё ещё под грибами, — подумал я и, почувствовав лёгкий страх, ускорил шаг.

Через мгновение, словно из ниоткуда, как гром среди ясного неба, снова прозвучал голос. На этот раз он сказал мне, что игнорировать такие важные и экзистенциальные вопросы — крайне невежливо с моей стороны. Голос звучал отовсюду — сверху и снизу, слева и справа, изнутри и вокруг меня.

Я снова огляделся по сторонам, но никого вокруг не было, даже на горизонте. Полностью охваченный страхом, я пошёл ещё быстрее. Я почти перешёл на бег, но в бошке на мгновение застряла назойливая мысль: чёрт побери, а зачем же я вообще живу?

“Чтобы меня любили и чтобы быть счастливым,” — промелькнуло у меня в голове, и тогда голос сказал мне, что люди, которые по-настоящему любят меня, ждут меня дома. Потом он спросил, что мне нужно для счастья. В тот момент я перестал убегать и набрался смелости вступить в диалог с голосом. Но самое безумное во всём этом было то, что я не сказал ни слова. Я не говорил вслух. Однако голос слышал мои ответы. Он слышал мои мысли. Оказалось, это был какой-то…

— Внутренний диалог, — перебил я.

— Или голос в голове, — сказал бармен.

— Ага, что-то в этом роде, — пискнул Сэм.

И тогда я понял, что убежать от голоса невозможно. Он преследовал меня, куда бы я ни пошёл. Так что я начал думать о том, что же мне действительно нужно для счастья. К тому моменту у меня полностью закончились деньги, и я был абсолютно раздавлен. Я понял, что больше не хочу быть перекати-полем без гроша в кармане, котороый всё время таскается от места к месту. Я хотел комфортной, красивой жизни. Я хотел “Феррари”. Я хотел жениться на Эми. О, нет, к чёрту эту стерву, — быстро передумал я. Я захотел жениться на супермодели и жить как король, ну или, по крайней мере, как мои родители из среднего класса.

И тогда я ответил: “Деньги. Много денег. Я хочу миллионы. Я хочу быть миллионером. Да, да, я хочу чертовски много денег!” — закричал я.

— Что-нибудь ещё? — спросил голос, напоминая мне, что кричать совсем необязательно.

Невероятно разозленный тем, что сделала Эми, я захотел утопить своё горе в кайфе и разврате. — Сучек, я хочу сучек и кокса, — добавил я, теперь уже, не произнеся ни слова вслух.

И тогда голос сказал мне, что это не проблема, что он может обеспечить меня всем, о чём я попрошу.

Я спросил, не дьявол ли он, и голос ответил, что нет, но упомянул, что если я соглашусь, то в конце своего жизненного пути могу оказаться в месте, полном страданий.

— В аду? — перебил я признание Сэма.

— Не знаю, — сказал он. — Насчёт этого никакой конкретики я не услышал, но как только я подумал о конце, я сразу спросил, можно ли сделать меня бессмертным.

На что голос ответил, что это невозможно, что всё и все в этом мире когда-нибудь умирают, даже звёзды, и что любая материя во вселенной либо превращается во что-то другое, либо прекращает быть.

Тем не менее он сказал, что мою жизнь можно сделать гораздо длиннее. Возможно, стоило бы попросить об этом, но вместо этого я спросил, может ли он дать мне способность становится невидимым или летать стрелять лазерами из глаз, как Супермен.

Голос ответил на этот вопрос вопросом: — Сэм, где твой здравый смысл? Что за больные, дикие фантазии роятся у тебя в голове? Ты не в кино и не в комиксе. Как только какая-нибудь спецслужба узнает о твоих сверхспособностях, они будут охотиться на тебя до конца жизни. А если они тебя поймают, то будут ставить на тебе всякие эксперименты. — Знаешь что? Когда-то был один парень с особыми способностями. Он мог ходить по воде и превращать её в вино. Он исцелял больных и даже воскрешал мёртвых. И как ты думаешь, что с ним сделали? Его распяли. Зачем тебе что-то подобное? Почему ты хочешь стать супергероем?

— Ладно, тогда кокаин и баб — и да, много денег, чёрт побери, миллионы, — сказал я, думая, что на этом этапе уже всё равно, была ли это галлюцинация или что-то другое, всё это переставало иметь хоть какой-то смысл. Это казалось полнейшим абсурдом. Подумай только: голос в моей голове, словно джин из бутылки, предлагал исполнить мои желания, но в то же время говорил мне угомонить свою больную фантазию. Эти грибы просто сводили меня с ума.

— Ты уверен? — снова спросил меня голос.

И, ебать мой хуй, я был уверен как никогда. Как я уже говорил, в тот момент мне казалось, что вся эта ситуация — реальна она или нет — выходила из-под контроля, и я просто хотел покончить с этим.

— Да, я уверен. Я хочу деньги, кокс и сук, — сказал я снова вслух.

Абсолютно не веря в происходящее, но с другой стороны — надеясь на чудо, я согласился. Я представлял, как с неба начнут падать голые женщины или пойдет дождь из банкнот. Но чуда не произошло. Голос замолчал, а действие грибов постепенно начало ослабевать. Светало, воздух становился жарче, а я шёл вдоль пляжа и кричал:

— Ну и где мой кокаин? Где мои сучки? А мои деньги? Где мои тёлки, блять?! Где моё бабло?! Где мой кокс?!

Когда я протрезвел, то понял, насколько глупо всё это выглядело со стороны. Я замолчал и продолжил идти ещё примерно полмили, пока не встретил бомжа на пляже в одном из пригородов Малибу. Я попросил у него четвертак и позвонил родителям с ближайшего таксофона.

Мои родные сильно переживали за меня, а мама была невероятно счастлива, что я наконец-то с ними связался. Она сразу же выслала мне деньги на билет, и когда я вернулся, мой отец сказал, что больше не даст мне ни цента. Он был разочарован, но через несколько месяцев мама всё-таки уговорила его одолжить мне деньги на курсы пилотов и получение лицензии. Сначала он колебался, но в конце концов согласился. В глубине души он хотел, чтобы я летал, чтобы я стал пилотом, и я закончил эти чёртовы курсы и получил эту чёртову лицензию.

Ни одна авиакомпания не хотела меня нанимать, потому что для этого было нужно образование в авиационном колледже, но мне удалось найти работу авиационным аграрием.

— Авиационным кем? — спросил бармен.

— Это человек, который распыляет удобрения или пестициды над полями, — продолжил Сэм. — Работа сезонная, но через несколько лет я съехал из родительского дома и погасил долг перед отцом. Моя жизнь стала стабильной, хоть и немного скучной. Зимой я ездил в Луизиану или Джорджию на разные подработки, а летом возвращался в Огайо. Так продолжалось ещё несколько лет, пока я не решил собрать монатки и переехать поближе к морю.

Это был канун Нового года. Обычно после Рождества, проведённого с родителями, я ехал в Луизиану на несколько подработок. Но когда я приехал, владелец фермы, на которой я раньше работал, сообщил, что предыдущий пилот разбился на самолёте и трагически погиб в поле с салатом. Работы для меня не было, и вместо того чтобы искать что-то поблизости или обращаться к другим работодателям в Джорджии, я решил поехать в Джексонвилл, штат Флорида. Мой первоначальный план был дать себе небольшой перерыв, отпраздновать Новый год, провести несколько дней на побережье, а затем начать искать работу во Флориде. В конце концов, там тоже круглый год занимаются сельским хозяйством, так же как в Луизиане или Джорджии.

Когда я приехал в Джексонвилл, то совершенно случайно встретил там своего давнего друга Питера. Мы вместе учились в Авиационном институте штата Огайо. Но в отличие от меня, он уже закончил обучение и работал в Pan American. Он был в Джексонвилле со своей женой и их двухлетним сыном и искренне обрадовался нашей встрече, я бы даже сказал через чур обрадовался. Когда мы с ним увиделись на следующий день, я понял в чем дело, оказалось, что он соврал своей любимой, сказав, что мы едем на рыбалку — типа, только парни. Но уже примерно через час, с полным набором удочек и снаряжения, которое он купил, чтобы обмануть своё «солнышко», мы мчались в Майами на его Chevrolet.

Когда мы проехали Вест-Палм-Бич, мы переоделись и сразу направились в клуб Nu — на тот момент самое крутое диско в городе. Как только мы зашли, Питер сразу начал отрываться по полной — флиртовал со всеми девушками вокруг и шморгал кокс так, будто завтра не наступит. Я ещё не успел допить свою первую рюмку, как Питер познакомил меня с Фрэнком — парнем, который помог ему достать кокаин.

Мы доставляли груз с цепочки маленьких островов возле Таити — там картель построил взлётно-посадочную полосу и транзитную базу. Обычно после нескольких часов полёта груз привозили в Майами. Иногда, чтобы можно было приземлиться пустым , мы сбрасывали его в бухте, где его подбирали лодки.

Мы зарабатывали кучу денег, и всё в моей жизни шло просто отлично… пока однажды Фрэнк не решил устроить вечеринку у себя в особняке. Там были все пилоты, которые на него работали — я, Теодор, Эстебан и Эдди. Честно говоря, тогда казалось, что полгорода собралось у Фрэнка дома. Это была сумасшедшая вечеринка, и на пике всего этого безумия Фрэнк достал кирпич кокса, и разломав его, вывалил всё на журнальный столик.

Конечно, я пробовал кокаин и раньше, но с тех пор, как вернулся домой и начал работать на Фрэнка, я держался от наркотиков подальше. Просто не прикасался к ним. Но в ту ночь все веселились по полной. Воздух был наэлектризован, полное безумие — я просто не смог себя сдержать и дал по ноздрям вместе со всеми.

Плоска за полоской — и вот я уже развлекаюсь с двумя красотками в одной из спален. Без штанов и со стояком , я делал ещё одну дорожку прямо с их задниц. И в тот момент, когда я снюхал очередную порцию, я снова услышал тот голос.

“Ты уже на пол пути”, – сказал голос. Как и в предыдущий раз на пляже голос звучал отовсюду, и я моментально вспомнил о месте полном страданий, которое могло ждать меня в конце.

“И что это значит?”- спросил я, но голос не ответил. Воцарилась тишина. Шкуры целовались, их рты были заняты, и я видел, как их языки переплетаются. Они точно ничего не говорили. Я обернулся — но, конечно, нас было только трое. Девушки перестали целоваться, разомкнули губы и обе удивлённо посмотрели на меня.

— Ничего, — сказала блондинка. — Это значит, что мы заждались. Ну же, присоединяйся к нам, — добавила вторая блондинка, и обе засмеялись. Я не знаю, может ли комбинация кокаина и алкоголя вызывать галлюцинации, но голос больше ничего не сказал. И вдруг я осознал весь ужас происходящего. Я забыл об этом, но вот оно. Моё желание исполнилось. Я был окружён морем кисок и порошка, и деньги больше не были проблемой.

Вот они — мои «сучки», мой кокс, а насчёт денег… Ха-ха! Я тихо засмеялся, сияя изнутри. Подожди-ка, я же просил много денег. Я просил миллионы, и сразу начал подсчитывать, сколько у меня было налички на тот момент. Без учёта дома и двух спорткаров, у меня на банковском счету было около 200 тысяч долларов и примерно миллион наличными были зарыты в нескольких местах на околицах Майами. Я приближался к двум миллионам, но это всё ещё не были миллионы… которые я просил.

Фух! Возможно, ещё не всё потеряно. Может, ещё есть шанс, — подумал я, одеваясь. Меня охватила паника, и вдруг я полностью потерял всякое желание заниматься сексом.

— Та ну ладно, Сэм, у тебя же минуту назад был огромный стояк. Это всё кокаин, надо поменьше употреблять, — сказала одна из девушек.

В тайне надеясь, что она права, и что всё, что я услышал — были лишь галюны от кокса и бухла, я сказал им чтоб они съебывали на хуй и выгнал их полуголыми из комнаты. Руки дрожали, и мне было до смерти страшно. В ту ночь я не придумал ничего лучше, чем напиться до отключки.

На следующий день мне предстоял рейс, и вот что я скажу: такой полёт — это не прогулка в парке. Нужно иметь яйца, чтобы делать такое. Раньше мне удавалось собраться, но в тот день я просто сломался. Я весь потел и трясся, почти в таком же состоянии, как и прошлой ночью. Я никак не мог выбросить из головы то что мне сказал голос. Почему-то я действительно боялся стать богаче. Меня пугала сама мысль переступить ту границу — в миллион с лишним. Сковавший меня страх и паника мешали мыслить ясно. «Это всё кокс, кокс и алкоголь говорили с тобой», — думал я, но всё равно не мог найти в себе смелости. Я позвонил Фрэнку и соврал, что болен. А он ответил, чтобы я успокоился:
«Всё нормально, чувак. Ты, наверное, подцепил кокаиновый грипп», — сказал он. — «Может, перебрал на вечеринке. Сиди дома», — добавил. — «Я полечу вместо тебя.»

На обратном пути, за несколько минут до точки сброса груза, истребитель заставил Фрэнка сесть на воду. На борту нашли триста семьдесят пять фунтов кокаина. Фрэнка арестовали и доставили в Федеральный изолятор в Майами. Ему грозило пожизненное, и через пару недель я навестил его в тюрьме. Как только он меня увидел, он взорвался:«Ты — стукач, ёбаная крыса! Ты меня сдал! Ты знал, чем это закончится, именно поэтому и попросил меня лететь вместо себя!”

Мы оба знали, что я был ни при чём. Я даже не просил у него ничего. Просто сказал, что болен, а он сам решил полететь. Чёрт возьми, это мог быть кто угодно из его команды!

Подозревая меня в попытке прибрать его бизнес к рукам, он продолжал орать. Он думал, что в его отсутствие я возглавлю всю команду, но у меня даже и в мыслях такого не было, как раз в тот момент я и осознал, какую глупость я совершил. Федеральные агенты уже следили за мной, но после этого визита у них не осталось сомнений в моей причастности. Мне нужно было срочно уезжать из Майами. Не теряя времени, я взял одну из своих девчонок и отправился в Даллас. Через несколько дней ко мне пришли люди из картеля и сообщили, что Фрэнк пошёл на сделку с федералами.

Он рассказал им всё, и теперь я, Теодор и Эдди — все мы — рисковали получить пожизненное. Повезло только Эстебану: в то время он находился в Колумбии и он так и не вернулся в Штаты. У меня не осталось выбора. В тот же день, как только я услышал новости, я сказал своей девушке, что иду за сигаретами, а позже той же ночью пересёк мексиканскую границу. Я потерял всё — дом, машины, мой банковский счёт заморозили, а наличка так и осталась зарытой где-то в районах Брикелл и Дорал.

Некоторое время я шлялся из одного бара в другой, от одной шлюхи к следующей. Вскоре все деньги, что были при себе, закончились. Пара друзей подкинули немного, а потом на связь вышли люди из картеля. Им было выгодно чтоб я оставался в Мексике, так что они подбросили немного бабла и даже помогли оформить вид на жительство. Через год всё, наконец, улеглось. Фрэнк получил 12 лет, Теодор сбежал в Панаму, а Эдди убили колумбийцы. Всех остальных «ненужных» людей аккуратно устранили. Как-то картель смог всё уладить и продолжил работать. Всё шло, как обычно — только в ещё больших масштабах. Понимаешь, команда Фрэнка была всего лишь одной из многих, кто на них работал, и я быстро понял, что у них всё как у мифической гидры: срубишь одну голову — вырастают три новые. Если раньше они перевозили сотни тонн, теперь речь шла о тысячах.

Что же касается меня, в конце концов, все отвернулись от меня, и пришлось начинать всё с нуля. Я заложил золотую цепь и браслет и купил снаряжение для дайвинга. Я поселился в Канкуне и открыл бизнес по аренде дайвинг-оборудования. Тогда дайвинг только начинал набирать популярность среди туристов. Сначала я зарабатывал немного, но на жизнь хватало. Через год я встретил новую девушку, а ещё через два года мы с Хуанитой открыли снэк-бар.

— Ооо, мамасита, Хуанита, должно быть, была горячая штучка, — перебил я.

— Хмм, она действительно была женщиной необычной, экзотической красоты — Хуанита Такеда. Ты не поверишь, но, как и Эми, она была наполовину японкой.

— Хуанита Такеда, наполовину японка? — спросил я голосом на несколько октав выше обычного. — Как так? Японка… в Мексике?

— Дело в том, что после нападения на Пёрл-Харбор в 1941 году правительство США считало всех японских иммигрантов в стране потенциальной угрозой — вроде троянского коня, пятой колонны, если хочешь. Всех их, вместе с детьми, считали опасными для общества и силой отправляли в специальные концлагеря. Не желая однажды проснуться за решёткой, многие из них переехали в Мексику. Отцу Хуаниты было всего девять лет, когда он с родителями прибыл в Канкун, — ответил Сэм.

— То есть ты хочешь сказать, что во время Второй мировой войны в Америке были концлагеря? — снова переспросил я, чуть не перейдя на писк.

— Конечно. Если Америка хочет открыть концлагерь — она строит концлагерь. Это же свободная страна, в конце концов. Погугли, если не веришь. Это общеизвестный факт, — буркнул старик, продолжая свой рассказ.

Бизнес и почти всё остальное шло гладко. Восемь лет моей жизни прошли относительно спокойно, и самым трудным за все это время было объяснять Хуаните, почему я до сих пор на ней не женился.

Но в середине 90-х всё резко изменилось. В конце 70-х и в 80-х главные маршруты контрабанды проходили через Карибский бассейн. Но после того, как Рейган объявил войну наркотикам, правоохранительные органы достаточно эффективно заблокировали так называемый Карибский коридор, но, в конечном итоге всё пошло не по плану. Трафик не прекратился и даже не уменьшился; наоборот, в США начали поступать ещё большие объёмы кокаина, теперь уже через Мексику. Вскоре когда-то могучий и влиятельный Гвадалахарский картель распался на несколько меньших группировок. Началась война картелей. Они воевали за территории, контроль над маршрутами контрабанды. Несмотря на давление со стороны правительств США и Мексики, несмотря на постоянные столкновения и конфликты между собой, картели становились всё богаче. Вскоре они начали контролировать другие виды бизнеса, в том числе и легальные.

И под «контролировали» я имею в виду рэкет. О, это был настоящий ужас. Двоюродный брат Хуаниты был причастен к одному из картелей, и некоторое время нас никто не трогал. Но всё изменилось, когда его жена нашла отрезанную голову мужа на крыльце их дома. Именно тогда люди из картеля Лос-Зетас пришли поговорить со мной и Хуанитой. Полные отморозки. Некоторые из них были бывшими мексиканскими спецназовцами, которые стали наркоторговцами, и они применяли жестокие методы в борьбе с другими картелями. Известные своей жестокостью и хитростью, они точно не были теми, с кем хотелось бы связываться. Сначала мы просто им платили. Но потом они как-то узнали о том, что я делал в 80-х, и пришли ко мне с предложением. Они хотели, чтобы я перевозил их товар через границу. Им нужен был мул — гринго, белый парень с американским паспортом.

Я рассказал им, что меня ждёт в Америке. Говорю: «Ребята, меня арестуют, как только я пересеку границу…» Влезать снова в войну с наркотиками на стороне наркотиков мне не хотелось, но через несколько месяцев они снова пришли ко мне. На этот раз люди из Лос-Зетас принесли новости. Оказалось, что Фрэнк умер от туберкулёза в тюрьме почти год назад. Без его показаний дело против меня разваливалось, и у федералов не было прямых доказательств. К тому же мне вменяли преступление первой степени, и согласно законам штата Флорида, через пять лет обвинения должны были быть сняты. Федеральные агенты не имели права ни арестовывать меня, ни допрашивать. Я сделал несколько звонков, чтобы проверить эту информацию, и всё оказалось правдой. Теодор вернулся в Тампу шесть месяцев назад. Всё это время он пытался со мной связаться, но не знал, где меня искать. Я мог вернуться в Америку, но честно говоря, особо не хотел. Тем более, я не хотел возвращаться к старой жизни. Но в этот раз предложение от Лос-Зетас уже не звучало как предложение. Они сильно давили на меня. Я сказал им, что мне нужно всё обдумать, но уже в тот же день пересёк границу.

Мои спорткары украли ещё до того, как правительство успело их конфисковать. Из-за неуплаты налога на недвижимость мой дом выставили на аукцион. Банк, в котором я держал деньги — Southeast Bank Corp — обанкротился. В сентябре 1991 года его выкупил Wells Fargo, но, к сожалению для меня, мой счёт был заморожен во время расследования ещё до реструктуризации, так что я потерял доступ ко всем своим средствам. Все это меня не удивило — на самом деле, это было вполне предсказуемо. Но представь, в каком я был шоке, когда узнал, что два места за городом, где я закопал почти миллион наличкой, больше не были теми болотистыми окраинами, которые я помнил. На одном месте теперь стояла огромная вилла, а на другом — роскошный придорожный отель. Я даже представить себе не мог, что за восемь лет Майами так разрастётся. То, что раньше было болотом у берега, стало новым… Чёрт побери, надо было не прятать деньги так близко к морю… районом.

— Ты думаешь, строители, которые строили эту виллу, нашли деньги? — спросил я у Сэма.

— Не знаю. Хотя эта вилла выглядит так, как будто её действительно могли построить на эти деньги. Честно говоря, я правда не знаю. Но знаешь, что я всё-таки откопал? Последние 150 тысяч наличными, которые я закопал под кипарисом в своём саду. Сейчас там живёт семья из Техаса. В одну ночь, когда их не было дома, я пробрался во двор и воткнул лопату в землю на несколько футов под газон. И да, ты угадал — деньги были на месте. Примерно 10% банкнот отсырели, но в целом чуть больше 100 тысяч всё ещё были в хорошем состоянии.

Переполненный радостью, я позвонил Хуаните. «Собирай вещи, ты летишь в Америку», — сказал я ей и отправился в Огайо, чтобы навестить родителей. Все эти годы я с ними не разговаривал. Когда я ступил на крыльцо, я узнал, что мой отец умер пять месяцев назад. Это был инсульт. У него также были проблемы с сосудами. Не знаю, может, это наследственное… Для моей матери это была ещё большая потеря. Он был её партнёром, её мужем, её другом. В своём горе она оплакивала утрату своей второй половины, и вскоре к ней присоединился и я.

Хуанита не отвечала на мои звонки. Я пытался дозвониться до неё, но она не поднимала трубку. На следующий день, когда я позвонил своему другу в Мексике, он сказал, что картель застрелил её по дороге в аэропорт. Я до сих пор не понимаю, какой в этом был смысл. Единственное, что я понял — это что в Мексику я не вернусь и в США тоже не останусь.

Я собрал вещи и улетел в Японию, чтобы навестить своего друга детства Тома. Он тоже был пилотом и на тот момент служил на американской военной базе в Окинаве.

«Я на пути к Буйвьену», — получил я сообщение от Брайана.

«Я в баре Monsoon Season», — ответил я.

«Буду там через 5 минут», — написал он ещё через несколько минут.

А потом.., — продолжил Сэм.

— Я знаю, что было потом, — перебил я его. — Ты уже рассказывал — ты остался там и женился на той японке. Как её звали?

— Мико… Ты не поверишь, но она тоже была японка только наполовину. Её отец был американским моряком, который служил на военной базе в Йокосуке в начале 70-х. Ее мать залетела от него, а потом он вернулся в Штаты. Мико никогда не видела его вживую — только на фотографиях. Наверное, всё это время она подсознательно искала его в других мужчинах… и нашла его во мне. Но подожди, когда это я тебе успел всё рассказать?

— Ну, в ту ночь, когда мы впервые встретились в Pussy Magic в Паттайе, ты упомянул, что она много пила и что тебе пришлось с ней развестись. Ты весь вечер мне уши прожужжал, рассказывая, как тяжело это было.

— Знаешь что? Та ну ёё на хуй со в месте со всеми этими пьяными истериками и комплексами по поводу отца. Жалко, конечно, что мне пришлось оставить ей квартиру, но хотя бы я забрал с собой собак. По сути, я их выкрал, — сказал Сэм, задрав подбородок. — Эти сучки оказались куда вернее, чем Мико, и любят меня куда сильнее, — добавил он с улыбкой. Казалось, мысль о том, что собаки остались с ним, действительно согревала ему душу.

— Подожди так эти две собаки, привязанные к мотоциклу на парковке, – твои? Одна из них чуть меня не укусила, – пожаловался я.

Наверное, это была Юки. Она сука агрессивная , а вот Судзу гораздо спокойнее. Если они были похожи на двух акита-ину, тогда да, это мои собаки,” — ответил Сэм. Как раз в этот момент в бар зашли две блондинки с надутыми ботоксом губами. Они сели в нескольких стульях от нас и начали говорить на каком-то незнакомом мне языке. Бармен мгновенно переключил  играющие в колонках Queens of the Stone Age на какой-то мейнстримный тропикал-хаус. Я было хотел что-то спросить у старика, но в этот момент в бар вошёл Брайан.

“Ага, дружище, как ты?” — воскликнул он, шагая ко мне с распростёртыми объятиями. Его было не узнать — узкие брюки, рубашка Оксфорд с галстуком и дикий, лихорадочный блеск в глазах. Было очевидно, что он пришёл прямо с работы. В Штатах он был владельцем спортзала, и я привык видеть его в совершенно на ином прикиде — крошечные шорты, подчёркивающие его огромные квадрицепсы, и майки, висевшие на горе мышц, какой был его торс. Вот такой у него был стиль. Он носил это даже тогда, когда мы ездили в Вегас на выходные.

“Как тебе в роли учителя?” — спросил я, обняв его.

“Знаешь что? Мне срочно надо выпить,” — ответил он со смехом, легко хлопнув меня по плечу. Было видно, что работа его выматывает, и ему нужно выпустить пар.

“Пиво?” — предложил я.

“Да ну, это же тики-бар,” — сказал Брайан, оглядываясь вокруг. — “Давай закажем коктейль.”

“Абсолютно верное решение,” — сразу подхватил бармен.

“Мне, пожалуйста, Skull Crusher,” — сказал Брайан, указав на один из многочисленных напитков в меню.

“Три вида рома и Ангостура? Тяжёлый день на работе, да?” — спросил я, глядя на описание коктейля и его ингредиенты. Брайан глубоко вздохнул, но ничего не ответил.

“Ладно, ладно. Чтобы не отставать от тебя, дай подумать… Long Island? Нет, слишком рано. Manhattan? Это виски-коктейль, а виски сейчас как-то не хочется…” — пробормотал я, ища что-то покрепче. — “Ага, Blackout — джин, ежевичный бренди, сок лайма. То, что надо. Да, я беру Blackout,” — сказал я бармену.

“Ну что ж, Blackout и Skull Crusher — отличный выбор, джентльмены. Идеальный способ начать вечеринку,” — подвёл итог бармен. — “С вас 400 тысяч вьетнамских донгов. Ах да, кстати, сегодня вечером у нас пати — музыка, диджеи, девчонки.” Он подмигнул нам и начал смешивать коктейли.

И действительно, даже пока мы ждали свои напитки, в бар начало заходить всё больше людей, а пара вьетнамцев притащила две огромные колонки и диджейское оборудование. Бармен закончил приготовление, и что тут сказать — наши коктейли были сделаны на высшем уровне. Skull Crusher Брайана подали в керамическом черепе, украшенном долькой лимона, из которого шёл пар, а мой Blackout принесли в широком бокале, украшенном шпажкой с ежевикой и кусочком лайма. Мы наслаждались своими напитками, когда Сэм куда-то исчез, а на его место сел какой-то парень из Украины. Оказалось, он был коллегой Брайана по работе — они преподавали в одной школе, и Брайан пригласил его выпить после смены. По-английски он почти не говорил, но, к нашему удивлению, как-то умудрился устроиться преподавателем английского во Вьетнаме.

Пока солнце садилось за горизонт и на улице становилось всё темнее, в бар заходило всё больше людей — в основном экспаты и туристы, но было и немало местных. Когда мы допили свои коктейли, к нам присоединился Шейн, ещё один знакомый Брайана, который, в отличие от украинца, был его близким другом. Шейн родом из Ирландии и выглядел как типичный ирландец: высокий, зеленоглазый и обгоревший на солнце. Он был при деньгах, и он сразу начал заказывать один виски за другим — всем, включая украинца. Я не знал Шейна, но его лицо показалось мне знакомым. Как оказалось позже, я видел его несколько раз в тренажёрном зале Брайана у нас в Штатах. Как и я, он был там завсегдатаем, но если я знал Брайана ещё со школы, то Шейн и Брайан познакомились уже после моего отъезда из Америки.

«Выпьем за учителей», — сказал Шейн, поднимая бокал односолодового ирландского виски и заказывая каждому из нас по шоту довольно дешёвого Teacher’s.

«Очень смешно. Знаешь что, давай лучше выпьем за твою победу на покерном турнире», — ответил ему Браян.

Шейн похлопал украинца по плечу. «На здоровье», — сказал он, опрокидывая шот.

«За здоровье», — поправил его украинец и сделал то же самое. Я не большой поклонник виски, но поскольку Шейн угощал — напился я изрядно. Не могу точно сказать, сколько мы выпили той ночью, но, очевидно, достаточно, чтобы я помнил как развивались события дальше лишь частично . Помню, народу было много, музыка играла громко. Помню, как Браян и Шейн танцевали с какими-то вьетнамками, пока я клеился к своей бывшей коллеге, которая случайно оказалась в том же баре со своими подругами. Помню кучерявого парня из Штатов, который пригласил нас на афтерпати, а потом мы снова пили… и пили… а потом… а потом я вырубился.

Проснулся я в гамаке на террасе, а тот странный парень, которого я встретил ранее, всё ещё болтался напротив. Казалось, он вообще никуда не уходил и провисел там всё это время. Единственное, что изменилось — это бутылка розового вина, что теперь опустела, а рядом с ней пепельница – набитая ещё большим количеством окурков.

«Этому не будет конца, никогда», — пробормотал он вслух, тихо посмеиваясь. Он снова посмотрел сквозь меня, и его смех прозвучал уж совсем по-сумасшедшему. Не обращая внимания на его странные выходки, я отряхнулся от пыли и пошел обратно в бар.

Вечеринка закончилась, и внутри осталось всего несколько человек. Уставший диджей разбирал свое оборудование, а бармен ходил между пустыми столами, собирая стаканы.За единственным столом, который не пустовал, сидела красивая индийская девушка, потягивая зеленоватый коктейль она болтала по телефону на хинди. Я зашагал к барной стойке, и с каждым шагом мои шлепанцы прилипали к полу, пропитанному разлитым алкоголем. Сев на барный стул, я был удивлен увидеть Сэма, который, скучая до смерти, снова сидел у фикуса, где я впервые его встретил. Он выглядел расстроенным, гораздо более пьяным и курил вьетнамские сигареты одну за другой. На этот раз, вместо того чтобы быть привязанными к мотоциклу на парковке, его две рыжие собаки — одна из которых чуть не укусила меня раньше — были привязаны к его стулу. В отличие от своего подавленного хозяина, который с отчаянием выдыхал густой дым, собаки весело играли со своими хвостами.

— Не знал, что сюда с собаками можно, — сказал я бармену.

— Сем оставляет такие щедрые чаевые, что он мог бы тут устроить оргию со свиньями, и никто бы не возражал.

— Что будете заказывать? — спросил он, подходя к барной стойке.

Я не ответил и подошёл к собакам. Я не имел дурных намерений — и они это почувствовали. Обе замахали хвостами, подарив мне немного глупую собачью улыбку. Я их погладил, и они прищурились от удовольствия.

— Ладно, одна из вас — Судзу, а другая — Юки, — сказал я, нежно хватая каждую за ухо. — А вместе вы — Сузуки. — Я рассмеялся и крутанул их уши, имитируя звук мотора.

— Врум-врум, — продолжал я, пока одна из них не зарычала и снова не попыталась меня укусить.

— Я же говорил тебе — Юки агрессивная сука. Оставь моих собак в покое, — сказал Сэм.

— Ты что-нибудь будешь заказывать? Мы уже закрываемся, — снова спросил бармен, бросая стопку грязных стаканов в мойку и включая свою любимую песню Slayer.

God hates us all. God hates us all. He fucking hates me. Pessimist. Terrorist. Targeting. The next mark. Global chaos feeding on hysteria. Cut throats. Slit your wrists. Shoot you in the back. Fair game. Drug abuse. Self-abuse. Searching for the next high. Sounds like hell. Spreading all the time…

Я был в странном состоянии — всё ещё немного пьяный, но уже с ощущением похмелья. Голова раскалывалась, даже без Slayer, которые гремели на фоне, казалось что череп вот-вот треснет. Рот пересох, и я едва мог говорить. Как будто прочитав мои мысли, бармен немного приглушил звук.

— Куба либре, — сказал я, отрывая язык от нёба.

Фронтмен Slayer вопил и гарчал на полную, а я тем временем хлопал себя по карманам, ища кошелек — но его там не было.

— Чёрт побери — кажется, я потерял кошелек или его украли, — сказал я.

Бармен поставил банку колы рядом со стаканом, наполненным кубиками льда, но, услышав меня, застыл с открытой бутылкой рома в руках. Через несколько секунд он закрыл её и поставил на полку. Мне нужно было выпить — на этом этапе это уже была необходимость. Я с ужасом посмотрел на Сэма, и старик прочитал всё по моему лицу.

— Не волнуйся, я куплю тебе выпивку, — сказал он, затушив сигарету.

Я попытался вспомнить, сколько денег было в кошельке, и когда наконец вспомнил, что там было всего несколько купюр, с облегчением выдохнул.

— Два Хибики со льдом, — обратился Сэм к бармену, указывая на темно-коричневую бутылку виски на верхней полке.

— Ну, виски так виски. Спасибо, старик, — пробормотал я, наливая немного колы в свой вискарь. Сделав несколько глотков, я рассушился и сразу почувствовал себя лучше. Вдруг я вспомнил, о чём мы говорили перед тем, как пришёл Брайан.

— Так ты что, слышишь какие-то голоса в голове? — спросил я насмешливо, даже не пытаясь скрыть желание подколоть старика.

— Да, я их прямо сейчас слышу , — ответил Сэм.

Не ожидая такого ответа я был ошеломлен.

— Ну и что они говорят? — спросил я, всё ещё в легком ступоре.

— Говорят, чтоб ты шёл на хуй, парень, вот что, — ответил он, сморщив лицо, и это был первый раз за день, когда я услышал его смех.

— Да ладно тебе, Сэм. Ты говорил, что слышал голоса трижды. О двух ты уже рассказал. А как насчёт третьего?

Сэм тут же помрачнел и закурил ещё одну сигарету. Между нами на мгновение повисло неловкое молчание. Может, после моих шуток он не хотел больше ничего говорить а может просто не знал, с чего начать. Держа в руках напитки, мы молча сидели, пока на фоне играл Slayer.

— Блядь, выключите уже это дерьмо, у меня сейчас кровь из ушей пойдёт! — вдруг закричал Сэм и заказал ещё виски.

— Ладно, извини, я просто большой фанат этой группы. Прости… Подожди минутку, я найду что-нибудь, что тебе понравится, старик, — сказал бармен и начал наливать ещё один стакан.

Через мгновение из колонок зашуршали маракасы, забарабанили там-тамы. «Яй!» — выкрикнул Мик Джаггер, и вступило пианино. Это была «Sympathy for the Devil» от The Rolling Stones.

— Я не настолько старый, — пробурчал Сэм. — Но это уже больше похоже на музыку.

Возможно, это была ещё одна рюмка, что подняла ему настроение и развязала язык, а может, музыка так подействовала — но, к моему удивлению, Сэм закурил ещё одну сигарету и продолжил рассказывать свою историю.

— В третий раз я услышал тот голос… всего пару недель назад. Я бухал с одной вьетнамкой в баре напротив, когда она решила познакомить меня со своими местными друзьями, которые давили ящик пива в переулке рядом. Они были типичными работягами, и после пары банок пива они предложили мне немного тук-лао.

— Что такое тук-лао? — спросил я.

— Это дикий вьетнамский табак, который курят через бамбуковый бонг, — объяснил Сэм. — Когда я увидел, как все эти мужики затягиваются дымом через длинную бамбуковую трубку, я подумал, что они курят траву или, может, опиум. Но оказалось — это табак. Я подумал, что уж к чему чему , а к табаку я привыкший, курю по две пачки в день с самой школы, почему бы не попробовать. Но как только я затянулся из этого бонга — я потерял сознание. Именно тогда я услышал голос в третий раз, хотя я уверен — это была просто галлюцинация. Очнулся я уже в реанимации. Врачи сказали, что огромное количество табачного дыма, которое я вдохнул через бонг, вызвало инсульт и что я был в коме почти неделю. Они рассказали мне о проблемах с сосудами и посоветовали срочно ложиться на операцию.

— Ты уверен, что это был табак? — спросил я с интересом.

— Да, сто процентов, это был табак. Понимаешь, дело было не в тук-лао. Проблема во мне — в моих сосудах. Я был пьяный и накуренный — просто неудачное совпадение. Хотя, учитывая мой образ жизни, рано или поздно это бы всё равно произошло. Теперь мне нужно завязывать с алкоголем, куревом… и прочими вещами, что приносят мне радость… но, как видишь, выходит у меня это плохо.

— Ладно, ладно. Но что сказал тебе тот голос?

— Он сказал, что я уже прибыл — что моё время пришло — и что вскоре я отправлюсь в место, полное страданий, — ответил Сэм. Потом, после короткой паузы, он добавил: — Знаешь, той ночью, на вечеринке у Фрэнка, про которую я тебе рассказывал, когда я был напуган до смерти… тогда я подумал, что этим местом страданий станет тюрьма. Я никогда не слышал, чтобы кто-то хорошо проводил время в тюряге Сент-Роуз или в Мартине. Но сейчас, прожив почти долгое время — без проблем с законом, с финансами — а только со здоровьем… и теперь, когда мне предстоит серьезная операция , успех которой не гарантирован… теперь, оглядываясь назад, я думаю совсем о другом месте.

— Бьюсь об заклад, ты, воспитанный католиком, думаешь, что окажешься в аду, — сказал бармен, а потом разразился зловещим смехом. — Угадал? Попадёшь в гиену огненную, в гигантский котёл — ха-ха-ха! — где твоя бессмертная душа будет вечно страдать! — продолжал он, сдерживая смех, который уже звучал не пугающе, а скорее искренне. Сэм молчал, а я просто уставился на этого парня, который всё это время наливал нам выпивку.

— Сэм, перестань. В худшем случае ты снова окажешься здесь, — сказал бармен, крутанув велосипедное колесо, украшенное светодиодными лампочками, которое висело за его спиной. Огоньки, расположенные в случайном порядке, слились в светящееся кольцо. Он снова крутанул колесо, увеличив скорость вращения, и несколько диодов отлетели. Оставляя за собой хвосты света, они разлетелись как кометы в разные стороны и упав на пол погасли.

— Сюда, в Хошимин? — удивлённо приподнял брови Сэм.

— Ну, может, и в Хошимин. Может, в Пхеньян, или в Бамако, или в Киншасу. Слышал, это отличные места для жизни, — пробурчал бармен, наклоняясь, чтобы поднять упавшие светодиоды. А что если ты снова переродишься в этот мир? Ты когда нибудь думал об этом? Та будет тебе , Сэм, просто оглянись вокруг. Этот мир полон зла, а значит — страданий и боли. Это неотъемлемая часть жизни. Такова природа вещей, и такова сама природа.

— Зло — часть природы? Что за чушь! — возмутился старик.

— Да. Видишь-ли, в борьбе за место под солнцем все виды пожирают друг друга. Убийство — это связующее звено любой пищевой цепочки. Но если этого недостаточно, чтобы ты увидел в этом зло, позволь привести ещё несколько примеров. Кукушки подбрасывают свои яйца в гнёзда более мелких птиц. Когда их птенцы вылупляются, они выталкивают чужие яйца наружу. Самцы оленей калечат друг друга в борьбе за самку. Белые медведи, гиены и даже куры занимаются каннибализмом. Акулы пожирают друг друга ещё в утробе матери. А наши ближайшие родственники в мире животных— шимпанзе — иногда убивают детёнышей самок, рожденных от других самцов. И это в основном о млекопитающие, но есть же ещё и паразиты. Если Бог существует, то уж точно он не добрый. Иначе как ты объяснишь существование круглых червей? Эти паразиты не только живут за счёт своего хозяина, но ещё и причиняют ему невыносимую боль. Личинки круглых червей буквально пожирают хозяина изнутри. Когда Бог создавал овода, он хотел, чтобы лошадь страдала. И с людьми та же история. Мир полон страданий, так что о библейском аду я бы не переживал, будь я на твоём месте.

— Но мы же не животные, — вставил я свои пять копеек.

— Правда? А чего же это мы не животные? — иронично спросил бармен.

— Нет-нет-нет, вот тут ты ошибаешься. В каждом из нас есть божественная искра. Мы эволюционируем быстрее любого другого вида. Мы умеем говорить, у нас есть наука и технологии. Я хочу сказать, что есть надежда на светлое будущее, и что когда-нибудь все люди будут жить счастливо, — ответил я.

— Надежда — это, конечно, сильно, но вот что я тебе скажу про эволюцию и счастье. Ты замечал, что всё хорошее в твоей жизни остаётся где-то в тумане, на задворках памяти, а всё дерьмо, все трагедии и травмы преследуют тебя всю жизнь? — спросил бармен.

Я сглотнул комок воздуха и почувствовал себя неловко, а он продолжал:
— Это не что иное, как эволюционный механизм. Любопытная кошка, обжегшая нос, пытаясь понюхать тлеющий уголёк, запомнит этот куда лучше, чем вкус фуа-гра, которым ты угостил её за обедом. Боль врезается в память гораздо сильнее, чем удовольствие, и это не просто так. В следующий раз кошка избежит этой ситуации. Так устроена природа.

— В этом плане дизайн людей не особо отличается. И много ли ты знаешь людей, которые никогда не испытывали боли — физической или эмоциональной?

Очевидно, это был риторический вопрос, поэтому я молчал и просто смотрел на бармена. Его бледное лицо озарила улыбка — почти так, будто он получал удовольствие от разговоров о боли.

— Счастье, видимо, должно быть следующей стадией эволюции. Я уверен, что следующим звеном после Homo erectus и Homo sapiens будет Homo happiness, — сказал бармен, хихикая, как гиена. — А что касается технологического прогресса, — продолжил он уже с серьёзным выражением лица, — ты правда думаешь, что спутниковое телевидение, шариковая ручка или микроволновка могут сделать жизнь людей счастливее? Чуть комфортнее? Возможно. Счастливее? Не думаю.

Наш разговор заходил в странную сторону, но, поскольку все, включая бармена, были уже слегка навеселе, казалось, никто не возражал.

— Погоди, погоди, погоди, — сказал я, отказываясь принимать такую мрачную и безнадёжную картину мира. — Сейчас у нас есть интернет и видеозвонки. Мы можем позвонить, услышать и увидеть кого угодно, когда угодно, где угодно. Расстояние больше не преграда. За один день можно оказаться в любой точке мира. Нам больше не нужно работать в поле, чтобы прокормиться. В конце концов, наша жизнь стала дольше…

— Ладно, давай начистоту, — перебил меня бармен. — В Штатах у тебя нет ничего. Ни дома, ни машины, ни бизнеса. Только неоплаченный студенческий кредит на 40 тысяч долларов и диплом по социологии, который никому не нужен, включая тебя. И вдобавок у тебя кошелёк снова украли. Допустим, расстояние действительно больше не преграда. Что, если я прямо сейчас телепортирую тебя в Детройт? Это сделает тебя счастливее?

Мне стало очень не по себе. Откуда он знал всё это? Откуда ему известно про кредит и что я на мели? Я задумался, но решил не придавать этому большого значения — с какого-то момента воспоминания о последних событиях стали размытыми, будто пейзаж за окном сверхскоростного поезда. Может, он просто подслушал, как я жаловался кому-то в баре на своё нищенское положение. Или, возможно, я сам проболтался ему после очередной рюмки виски, а потом забыл.

— Почему именно Детройт? — спросил я.

— Ладно, как насчёт Сиэтла? Или Нью-Йорка? Или даже Сейшельских островов? Какая разница, если ты даже за свою выпивку заплатить не можешь? Думаешь, наблюдать закат где-нибудь на Ипанеме было бы приятнее, зная, что ночевать негде? Хотя в Instagram ты живёшь, как в мечте. Но когда ты в последний раз общался по видеосвязи с друзьями, которые ставят тебе лайки? Ты родился в конце 80-х, так что должен помнить, какой была жизнь до интернета и соцсетей. Неужели ты думаешь, что всё это сделало людей более сплочёнными или счастливыми?

Я вспомнил, как мы с друзьями кидались друг в друга комьями грязи, прилепленным к палкам, и это приносило нам не меньше радости, чем Nintendo. Я вспомнил, как кроссовки, купленные в магазине, делали меня таким же счастливым, как и заказанные онлайн с доставкой на дом. Я вспомнил, как та же старая VHS-кассета отца с порно вызывала у меня больше восторга, чем тонны порно в интернете. Я вспомнил часы бессмысленного скроллинга в Facebook, откуда я не узнавал ничего нового, кроме бесполезных лайфхаков вроде «как отстирать пятно от маркера» или «почистить креветку вилкой». Я вспомнил сотни постов в Instagram с сиськами и жопами, голливудскими улыбками и красивой едой — и понял, что ничто из этого не приносило мне настоящего счастья, а лишь возбуждало, вызывало голод и зависть. Я вспомнил, как прилив дофамина от лайков под моими постами мгновенно сменялся злостью после прочтения негативных комментариев. Я вспомнил часы, потраченные на бесполезные споры о политике с незнакомцами в Twitter, и осознал, что наше общество никогда не было более разобщённым.

— Нет, совсем наоборот, — ответил я.

— А что касается работы в поле — не переживай: в эпоху технофеодализма современный офисный работник трудится не больше и не меньше, чем средневековый крестьянин.

И вот что я скажу про продолжительность жизни. Это статистика — среднее арифметическое. В античности и Средневековье детская смертность была высокой, но люди не умирали в 40 лет. Те, кто доживал до 12, имели все шансы прожить до 60, что не так уж далеко от современного мирового среднего показателя.

Например, люди племени Аче из Южной Америки живут сегодня так же, как жили тысячи лет назад, и доживают до 78 лет, а Хадза, охотники-собиратели в Африке — около 76. Если задуматься, это всего на пять лет меньше средней продолжительности жизни в Австрии или Франции — и лишь на восемь лет меньше, чем живёт среднестатистический американец.

Но мы же говорим о счастье, верно? Долгая жизнь — не значит счастливая жизнь. Как на самом деле выглядят последние 5-8 лет жизни мужчин и женщин на Западе? Покой и дом за городом? Или дом престарелых? Послеобеденный сон и телевизор? Овсянка с утра, потому что желудок уже не может переварить нормальный завтрак? Апатия? Нежелание вставать, не то что заниматься сексом?

Даже те, кто держится, в итоге перестают ходить. Они заболевают Альцгеймером или деменцией, или чем-то ещё, и в свои последние дни они срут и ссут под себя, а их родственники молятся Богу, чтобы он забрал их к себе поскорее, — продолжал бармен.Как-то странно, но его слова напомнили мне последние годы моей бабушки. Она умерла в 84, и последние четыре года своей жизни не вставала с кровати, уже не узнавая ни меня, ни моего отца, ни мать.

— Бьюсь об заклад, твоя бабушка, царство ей небесное, променяла бы свои последние двадцать лет на всего пару лет молодости, — сказал бармен, будто читая мои мысли.

Я хотел спросить, откуда он знает про последние дни моей бабушки Жозефины, но он не дал мне шанса заговорить. Раздражённый, он продолжил без остановки трепаться, нервно вытирая и так чистый бокал вафельным полотенцем.

— А все те несчастные, уродливые и больные дети, рождающиеся без щитовидной железы, с пороками сердца или синдромом Костелло… Раньше они умерли бы в раннем возрасте — в результате естественного отбора. А теперь гормональная терапия, переливания крови и школы для детей с особыми потребностями продлевают их жизнь… и их страдания.

В древней Спарте их милосердно сбросили бы со скалы, но современная медицина даёт им билет в жизнь, полную боли. До конца своих дней они будут обречены завидовать нормальным людям. И если этого мало — некоторых заставят работать. Ты когда-нибудь видел, как слепые работают на конвейере, в кол-центрах или массажных салонах? Оставьте их в покое, Христа ради. Казалось бы, так можно подумать… но нет.

— “Не веришь ты в человечество”, — перебил я его.

— “Наоборот, — ответил бармен, медленно выдыхая. — Это люди не верят в меня”. Он сделал паузу, и его голос смягчился. — “Никто и никогда не верил. Может, поэтому я ничего и не достиг”.

Он наконец отложил полотенце и поставил бокал на полку.

— “Знаешь что? Ты прав. Однажды люди научатся редактировать свой геном и даже перестанут умирать от старости, — продолжил он хрипловатым голосом. — Но захотят ли они тогда вообще жить дальше?”

Бармен наклонился вперед и посмотрел мне прямо в глаза:

— “Просто посмотри на рождаемость. В Японии, Южной Корее, той же Британии — да что уж там, даже в США. Парадокс: чем технологичнее общество, тем меньше людям хочется заводить детей. О, великий и могучий технический прогресс!”

Он развел руками, будто выступая на сцене:

— “Сила, с которой надо считаться, процесс, который не остановить”.

На мгновение замолчав, затем с лукавой ухмылкой добавил:

— “Честно говоря, я уже не дождусь, когда человечество так угробит эту планету, что жить на ней станет невозможно”.

Его голос вновь стал привычно циничным.

— “Видишь, технологии не сделают людей счастливее, — сказал он, доставая из кармана светодиод. — Людям, как и обезьянам, они не нужны для счастья”.

Покрутив контакты, он заставил крошечную лампочку вспыхнуть.

— “Солнце, море, секс и шашлык делают людей куда счастливее, чем оптоволокно или двигатели внутреннего сгорания”, — пробормотал он, пристраивая диод между спицами велосипедного колеса.

На мгновение он замер перед колесом, как художник перед мольбертом, затем удовлетворенно кивнул и повернулся к нам.

— “Только представь, какой была жизнь на заре человечества, — бармен размахивал руками, будто рисовал горизонт. — Вот он стоит — первобытный человек в звериных шкурах, чешет свой выпирающий подбородок, решая, чем заняться сегодня. Чтобы прокормить семью, ему нужно три-четыре часа. Охота? Рыбалка? Для современного человека это — отдых. А потом, когда с едой покончено, он может делать что душе угодно. Рисовать на стенах пещеры, танцевать у костра или щупать волосатые ноги своей женщины”.

Его пища не содержит микропластика, канцерогенов и сахара — а значит, у него нет диабета, рака или болезней сердца. Да, без антибиотиков и рентгена гниющая рана или сломанная конечность могли означать смерть. Но с другой стороны — нет сифилиса, туберкулёза, СПИДа, чумы, оспы. Не секрет, что все эти вирусы и бактерии, вызывающие болезни, появились и распространились с развитием крупных городов.

Двое из его пятерых детей умрут либо при рождении, либо от истощения, но не погибнут в бессмысленной войне, которая им не нужна. Их тела не завернут в флаги, а родителям не вручат цинковый гроб. Его близкие могут страдать от паразитов, но никто из них не сведёт счёты с жизнью. Никто не умрёт от передоза, потому что нет ни наркокартелей, ни фармкомпаний, травящих люд синтетическими опиоидами.

Ему не нужно думать о карьере, не надо платить налоги, не нужны антидепрессанты или психотерапия, потому что у него нет депрессии. Воздух, которым он дышит, — чист. Вода, которую он пьёт, — чиста. Но главное — у него чистые мысли, наполненные желанием жить, бороться и размножаться. Разве это не был рай?”

“А теперь посмотри, что творится сейчас, — продолжал бармен свою тираду. — Когда-то голубая планета, теперь Земля похожа на раскаленную свалку. Сегодня на ней живёт восемь миллиардов людей — а завтра? Это будет не шестнадцать, а пятьдесят миллиардов. А те, кто тонет в нищете, продолжают штамповать маленькие копии себя, надеясь, что те привнесут в их жизнь смысл и счастье. Но времена изменились. Автоматизация и искусственный интеллект развиваются так стремительно, что уже способны заменить самих учёных, которые их создали. Так что всё, что эти маленькие человеческие копии, скорее всего, принесут своим родителям — это ещё больше хлопот, ещё больше стресса и ещё больше расходов. И если задуматься — много ли смысла в копии долбаеба?”

Бармен замолчал на несколько секунд, подобрав с пола ещё одну перегоревшую светодиодную лампочку. Он вертел её в пальцах, пытаясь починить контакт, и наконец щёлкнул по ней – и лампочка снова загорелась.

“Ледники тают, озоновые дыры растут, коралловые рифы и бенгальские тигры исчезают. Но знаешь что? Как говорил Джаред: ‘Та на хуй этих тигров’. Просто посмотри, в какой мир люди приводят новые жизни. Несмотря на весь технический прогресс, сотни тысяч ежегодно умирают от голода, миллионы бегут от войны, и ещё больше не имеют крыши над головой. Человеческий труд почти ничего не стоит, и миллиарды работают до изнеможения в шахтах, на стройках, в заводских цехах или на конвейерах – только чтобы потом переночевать в бетонной коробке.”

“Некоторым повезло чуть больше: пять дней в неделю они часами стоят в пробках, чтобы добраться до офисной работы, которую ненавидят, чтобы купить вещи, которые им не особо то и нужны, только чтобы впечатлить людей, до которых им, по сути, нет дела. Поздравляю – теперь вы можете позволить себе беговую дорожку!”

“А со всех сторон, с каждого билборда реклама кричит: ‘Желай это! Желай то! Мечтай обо всём вот этом!’ Но ничто из этого не сделает их счастливее. А с экранов телефонов любимые инфлюенсеры будут убеждать, что им жизненно необходимы все эти товары, чтобы чувствовать себя полноценными. И с экранов телевизоров политики расскажут, как им следует жить, кого ненавидеть и чего бояться. Они будут запугивать их террористами, вирусами и внешними врагами. И можешь не сомневаться – будут новые вирусы, новые мировые войны и новые террористические организации. Многие умрут от болезней, многих искалечат бомбы, а кто-то сдохнет от передоза. Тем временем элиты – которые контролируют все эти процессы – продолжат грабить людей до нитки, трахать их детей и открыто поклоняться Сатане.”

— Сэме, оглянись вокруг. Разве это не тот ад, которого ты так боишься?

— Так что, ты хочешь сказать, что счастливых людей вообще нет? — спросил старик, подняв бровь.

— Да нет, есть, — ответил бармен, — но очень мало — и они здесь только для того, чтобы раздражать остальных.

— Постой, постой, постой. А как же эти элиты, а? Эти сильные мира сего? — пробурчал Сэм.

— Да брось. Эти ублюдки тоже несчастны. Ты что, не знаешь, каково это — иметь всё и всё равно хотеть большего? Разве ты не знаешь, как это бесит — потому что никогда не бывает достаточно? Или ты не представляешь, как это — тонуть в роскоши и всё равно бояться завтрашнего дня? Говорю тебе — счастливы cовсем не те, о ком ты думаешь. Большинство этих элит живёт в постоянном страхе и напряжении. Когда ставки так высоки, одна маленькая ошибка — и бум, всё пропало. И они прекрасно понимают что даже их головы иногда летят с плеч.

— А как насчёт золотой середины? Что скажешь о среднем классе? О зажиточном фермере из Техаса или немецком бюргере? — спросил я.

— Да сегодня эта золотая середина — вовсе не золотая. Средний класс почти исчез — как бенгальские тигры. И ты что, не знаешь, какую конченую жизнь могут вести люди за этими аккуратно подстриженными газонами? Ты ли не знаешь, что может скрываться за белыми фасадами пригородных домов? Нехватка внимания? Измены? Домашнее насилие? А может, зависимости?

В памяти всплыли сцены, как мой пьяный, одержимый ревностью отец бил маму. Казалось, он заглянул мне прямо в душу — и я не мог найти ни одного логического объяснения. Как бы пьян я ни был несколько часов назад, я точно никому об этом не рассказывал.

— Даже буддийские монахи, — продолжил он, — максимум, чего они достигли в поисках счастья — это прекратить страдания, превратившись в овощи. Они лучше всех знают: жизнь — это боль.

— Нет, нет, нет, всё не так, как ты говоришь! — запротестовал я, энергично размахивая руками, будто отгонял надоедливую муху. — Счастье есть! И если эта планета — это ад, то почему тогда закаты такие прекрасные?

— Конечно, счастье есть — иначе откуда бы ты знал, что такое горе? В нашей жизни есть радость, есть удовольствие, есть блаженство. Но именно после того, как ты их попробуешь, ты по-настоящему понимаешь, что такое боль, печаль и мука.

Он наклонился ближе. — А теперь скажи честно — чего в твоей жизни больше?

Я поспешно начал вспоминать всё хорошее, что когда-либо со мной происходило. Но бармен был прав. Чтобы достать приятные воспоминания, мне приходилось нырять почти на самое дно моей памяти, тогда как всё дерьмо — как оно обычно и бывает с дерьмом — плавало на поверхности.

— Счастье есть, но обычно оно долго не длится, — вдруг заговорил Сэм. — Всё, что приносит нам радость, в конце концов нас и убивает, а счастливые дни пролетают быстрее, чем обеденный перерыв. Как только душа хоть немного насытится чем-то хорошим — всё летит к чертям. Я живу уже достаточно долго, чтобы заметить: я чувствую счастье только тогда, когда больше не способен страдать, — сказал старик.

— Именно так это и работает. Последний заказ, господа, — сказал бармен, позвонив в колокольчик над барной стойкой. У меня пересохло во рту.

— Можно немного воды? — спросил я.

— Ммм, только из-под крана. Не поверишь, но наркоманы на вечеринке выпили всю бутилированную воду, — ответил он.

— Колу? Вот, держи. За счёт заведения, — сказал бармен, ставя передо мной банку диетической колы.

Я налил немного в пустой стакан с наполовину растаявшим кубиком льда и, сделав глоток, посмотрел на Сэма, который всё это время не сводил с меня глаз. Жестом я предложил ему немного колы.

— А, нет, спасибо. Я перестал пить этот газированный кал, когда уехал из Америки, — ответил Сэм, повернув лицо к бармену, который тут же исчез под барной стойкой.

— Сэм я вижу, ты ценитель японского односолодового. У меня есть кое-что особенное для тебя. Такого не найдёшь на полках, — пробормотал бармен, появляясь из-за стойки и гордо крутя в руках чёрную бутылку. Сэм одобрительно кивнул. Пока бармен наливал нам по рюмке, к бару подошла обаятельная индуска, которая всё это время разговаривала по телефону. В узком бежевом платье, с лёгким румянцем на щеках, она встала так близко, что я почувствовал сладкий аромат её духов. Она достала свою кредитную карту, и когда наши взгляды встретились — улыбнулась.

— Секундочку, — сказал бармен, закрывая бутылку.

— Итак, один коктейль Limelight. Это будет 150 тысяч вьетнамских донгов.

Девушка приложила карту к терминалу и, снова уткнувшись в телефон, села слева от меня. В этот момент меня накрыла волна жажды. Обезвоженный организм требовал жидкости, и я, не раздумывая, потянулся к банке колы, собираясь плеснуть немного в стакан с виски.

— Гм-гм, — прокашлялся Сэм, сидевший справа, привлекая моё внимание. Подняв одну бровь, он посмотрел на меня с откровенным осуждением.

— Если ты смешаешь это виски с колой — боюсь, платить придётся тебе самому. А так как денег у тебя нет…

— Оу, это же 18-летний Yamazaki, — перебил бармен. — Не думаю, что у нас найдётся столько грязной посуды… но минет подойдёт.

Я рассмеялся и отодвинул банку колы.

— Чёрт, это действительно хороший виски — так что почему бы и нет, — пробормотал бармен и тоже налил себе. Медленно поворачивая стакан, он оценил запах и цвет напитка, а затем торжественно поднял его. — Господа, я хочу произнести тост. За счастье!

Бармен сказал это с такой энергией, страстью и энтузиазмом, что мне захотелось выпить залпом. Но 18-летний Yamazaki пошёл не в то горло. Закашлявшись, я схватил банку колы, чтобы запить. Честно говоря, я никогда не был фанатом чистого виски, сигар или всех этих «атрибутов настоящего мужика». И если бы халявный виски не лился рекой, я бы точно не пил его в чистом виде. Я сделал несколько глотков, но толку было мало. Сдерживая рвотный позыв я скорчил лицо и повернулся к старику.

— Э-э, ладно, ребята — два Yamazaki, шесть Hibiki, один виски с колой и две пачки Leo… Честно, Сэм, я не знаю, как ты это куришь, эти сигареты отвратительны. Итого… это будет пять миллионов пятьсот тысяч, — сказал бармен.

— Ой, а сколько это в долларах? Почти двести, да? — спросил я.

— Да, примерно. Но это в основном за Yamazaki, — ответил бармен.

— Знаешь, что мне нравится во Вьетнаме? — сказал Сэм, доставая пачку голубых купюр по 500 тысяч. — Тут любой неудачник может стать миллионером.

— Спасибо за выпивку, Сэм. Спасибо за всё. Я буду идти домой. Вот, выпей немного, — сказал я, пока он расплачивался, и толкнул банку колы в его сторону. Не пролив ни капли, жестяная банка скользнула по стойке, и, чтобы она не вылетела за край, Сэм инстинктивно схватил её одной рукой. Я встал и направился к выходу.

— Я же говорил, что не пью эту засахаренное говно уже десять лет, — гаркнул он мне вслед.

— Это диетическая кола. В ней нет сахара, — ответил я, не оборачиваясь.

— Забери это! — закричал старик.

Когда я услышал его крик, я застыл на месте и через мгновение я медленно развернулся на пятках. Сэм вскочил со стула, его глаза чуть не вылезли из орбит, и он стоял, протягивая мне банку колы.

— Забери назад, — прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Почему-то старик взбесился не на шутку. Вдруг его ладонь сжалась, и банка хрустнула под его толстыми пальцами. Его брови сдвинулись в злобную гримасу, а уголок рта дёрнулся в сторону, будто его потянул невидимый крючок.

— Ебать… — прохрипел старик и рухнул под стул, к которому были привязаны его собаки. Голубые купюры по полмиллиона вылетели из его кармана, а из помятой банки, катившейся у него под ногами, по и без того липкому полу растекалась кола. Собаки, почувствовав неладное, жалобно заскулили и начали нервно дёргать поводки, обнюхивая хозяина. Бармен, стараясь рассмотреть, что произошло, резко подался вперёд и наполовину перевалился через стойку. В воздухе повисла неловкая пауза.

— Похоже, старик наконец получил своё: и бабки, и колу (коку, игра слов. прим. автора), и сучек… Свои миллионы, — саркастично пробормотал бармен с немного растерянным видом.

— Ну что же вы стоите? — вдруг закричала индуска. Она быстро спрятала телефон в сумочку и, цокая каблуками, зашагала ко мне.

Полностью ошеломлённый таким развитием событий, я застыл на месте рядом со стариком, ухватившись обеими руками за голову.

— Кажется, у него инсульт. Кто-нибудь, вызовите скорую! — закричала она.

— А ты откуда знаешь? — спросил бармен.

— У тебя мужик без сознания валяется на полу и пускает слюну. Ты его так и оставишь, или вызовешь «Охотников за привидениями» вместо скорой?

— Я врач, — сказала она. — И я сказала «кажется». Я не уверена, — ответила она резко.

Пытаясь оказать первую помощь старику, она подошла ближе к его распростёртому телу, но в тот же момент его собаки словно обезумели. Их пасти оскалились, шерсть на загривках встала дыбом. Сжав зубы и разбрызгивая слюну, они яростно щёлкали челюстями в воздухе. Судзу и Юки больше не напоминали двух милых пёсиков из фильма про Хатико. С широко расставленными лапами и угрожающим рычанием они были готовы разорвать любого, кто осмелится приблизиться к телу их хозяина.

— Попробуй отвлечь собак! — приказала девушка.

Обссыкаясь от страха, я начал хлопать в ладоши прямо перед их мордами, но они даже не пошевелились — только начали лаять ещё яростнее. Увидев мои жалкие потуги, бармен швырнул мне полотенце и начал набирать номер скорой.

— Да это же, ёбанные Хатико, а не питбули! Давай, сделай хоть что-нибудь! — закричала индуска.

— Это акита-ину, — ответил я, скручивая полотенце. — Эта порода называется акита-ину, — повторил я, и со всего размаха хлестнув полотенцем по морде одной из собак.

Это её изрядно разозлило. Дёрнув стул, к которому была привязана, она попыталась броситься на меня. Я шлёпнул полотенцем по морде второй псины — та зарычала ещё громче. Я было собирался снова ударить первую, но она предугадала движение и вцепилась зубами в полотенце. Я дёргал его из стороны в сторону, но сука не отпускала. Тогда, собрав всю силу, закручивая корпус, как метатель молота, я резко рванул полотенце на себя — и вместе с ним отшвырнул то ли Судзу, то ли Юки в сторону. Таким образом выиграв несколько драгоценных секунд, я сразу же оббежал стул с другой стороны и потащил его к стене, вместе с собаками. Как только я зацепил ножки стула за трубу, тянущуюся вдоль стены, одна из собак вцепилась мне в ахилл.

— Сука! — выкрикнул я, отшвырнув её ногой. Отскочив назад, я с грохотом рухнул под барную стойку. Стиснув зубы от боли, я начал осматривать укушенную ногу. Прямо передо мной лежал Сэм. Индуска опустилась на колени возле него, а в нескольких футах от нас Судзу и Юки яростно рычали, натянув поводки до предела.

Убедившись, что собаки не смогут до неё добраться, она положила руку на шею старика и начала осматривать его тело.

— Дело плохо. Он не дышит, пульс едва уловим, — сказала она. — Что там со «скорой»? — обратилась к бармену.

— Жду, пока соединят с кем-то, кто говорит по-английски. Я ж ни слова по-вьетнамски не понимаю, — ответил он.

— Ладно, понятно, — кивнула она и расстегнула на Сэме рубашку.

— Раз, два, три, — считала она вслух, ритмично надавливая на грудную клетку старика, а затем вдыхала воздух в его прокуренные лёгкие.

Наконец я услышал, как бармен начал говорить по телефону — он диктовал диспетчеру адрес и кратко описывал ситуацию.

— Раз, два, три… давай же, старый пердун, дыши! — закричала девушка, не прекращая попыток вернуть его к жизни.

Сколько это длилось — сложно сказать. В тот момент время для меня будто застыло. После ещё нескольких попыток она сдалась.

— Блядь! — выругалась она, яростно ударив старика кулаками в грудь.

— Ты ж так его добьёшь, — саркастично заметил бармен.

— Боюсь, он уже мёртв, — сказала она, поднимаясь с колен.

Вдали раздались звуки сирен, и собаки перестали лаять. Через несколько минут в помещение вошла бригада медиков. Но, как и сказала девушка, они пришли только констатировать смерть и забрать тело. А еще через пятнадцать минут в бар вошли двое полицейских. Одетые по форме цвета хаки, оба выглядели сонными и раздражёнными. Один сделал несколько снимков, другой разговаривал с врачом. После короткого разговора с ментами парамедики положили тело Сэма на носилки и вынесли его к скорой. Тем временем полицейские начали допрашивать всех нас. Один из них говорил на ломаном английском, и было очевидно, что он пытается закончить со всем этим как можно скорее.

Подслушав его разговор с индийской девушкой, я узнал, что её зовут Прити и что она родом из Пуны, Индия. По профессии она хирург, но последние годы работает в эстетической медицине, что было вполне заметно — выглядела она гораздо моложе, названного ею возраста.

После неё допрашивали меня. Я рассказал всё, что видел, и как только полицейский закончил, направился к выходу. Один из медиков заметил, что я хромаю, и предложил осмотреть ногу.

— Вам нужно сделать прививку от столбняка и на всякий случай — от бешенства, — сказал он, осматривая рану. Я молча кивнул, согласился, и он начал обрабатывать её.

Полицейские тем временем допрашивали бармена, а я делал вид, что слушаю врача, хотя на самом деле всё внимание было приковано к Прити. Она разговаривала с тем странным типом, который раньше валялся в гамаке на улице. Странно, но в общении с ней он вел себя вполне адекватно и совсем не походил на городского сумасшедшего, каким показался мне сначала. Его поведение было уверенным, и, что удивительно, казалось, что Прити действительно интересно с ним общаться.

— Прити, ты такая красивая, — пошутил он (Priti you’re so pretty, прим. автора), и она кокетливо засмеялась. Казалось, каламбур действительно её развеселил, и она непринуждённо сократила расстояние между ними.

— Невероятно, — пробормотал я бармену, который как раз подошёл ко мне. — Готов поспорить, она слышала эту шутку сотни раз, и в девяносто девяти случаях это были парни, которые пытались её закадрить.

— Зато смеётся так, будто слышит впервые, — заметил бармен, скрестив руки на груди.

— Похоже, он её заинтересовал.

— Заинтересовал? Думаю, тут уже всё серьёзней. Он явно у неё на мушке.. Но я бы не хотел сейчас быть на его месте, — сказал он.

— Почему? — спросил я.

Бармен не ответил. Вместо этого он просто пошёл за стойку и начал убирать со столов. Врач взял ещё один шприц и аккуратно набрал лекарство из ампулы. В тот самый момент парень, который только что разговаривал с Прити, направился к парковке, оставив её стоять в одиночестве.

— Это мой шанс, — подумал я. Несмотря ни на что, я должен попробовать заговорить с ней и взять номер телефона.

Как только врач закончил делать мне второй укол, я вскочил со стула, но он тут же усадил меня обратно.

— Простите, сэр, но вам нужно заплатить 500 000 вьетнамских донгов.

— Что?! Полмиллиона за кусок бинта? Вы с ума сошли?! — закричал я.

— 250 тысяч за прививку от столбняка и 250 тысяч за прививку от бешенства, — спокойно пояснил врач.

Пока я пытался объяснить медикам, что у меня украли кошелёк и денег совсем нет, тот самый странный тип, что ухаживал за Прити, выехал с парковки на матовом чёрном скутере Honda PCX. Он подобрал её, и они вместе укатили навстречу восходу солнца. Почти сразу после этого уехала и полиция. Медики, поняв, что с меня ничего не получат, махнули рукой и, щедро насыпав в мой адрес ругательств на вьетнамском, погрузили тело Сэма в машину скорой помощи и увезли его в морг.

Солнце начинало подниматься. Улицы стихли. Между крышами домов одиноко светилась звезда. Я направился к парковке, чтобы забрать свой мотороллер.

— Ёбана рот… И что мне теперь делать с этими псами? — донёсся до меня голос бармена из бара.

Когда я завёл свой драндулет и выехал на дорогу, его бледное лицо показалось из-за двери.

— Ты случайно не хочешь их себе забрать? — спросил он, кивая в сторону собак, всё ещё привязанных к стулу внутри.

— Знаешь что? Похоже, сегодня я как-то без сучек, — ответил я, проворачивая ключ зажигания. Город только начинал просыпаться. Вокруг почти никого не было , как собственно и мыслей в моей голове. Уставший, я медленно катил домой.

— Вот так ночка, — подумал я, выкручивая ручку газа.